Москва шумит. Томленьем улиц
шумит прибрежная река.
Как будто наших уст коснулись
любовью терпкие века,
и фонарей закатных сырость,
и кромок льда густой обман.
Как будто я одна забылась
манящим сумраком их стран.
Желая жить, жалеть желая
(и, при желаньи, не себя),
как будто бы скользить по краю
под приглушенный лай собак.
В бездумьи невеселых судеб,
в наличьи безграничных ран
не будет нас, страны не будет
(а будет хлеб, под ним стакан).
Москва не видела блокады,
Москва не знает, как тогда
кровавым небом Ленинграда
всё упивались провода.
А мы, поколенье, живущее ныне
силуэтами листьев,
наблюдаем за пеплом: им стынут, им стынут
треугольнички писем.
